Ez az oldal sütiket használ

A portál felületén sütiket (cookies) használ, vagyis a rendszer adatokat tárol az Ön böngészőjében. A sütik személyek azonosítására nem alkalmasak, szolgáltatásaink biztosításához szükségesek. Az oldal használatával Ön beleegyezik a sütik használatába.

Hírek

Ahmatova, Anna Andrejevna: Rekvijem (Реквием Szerb nyelven)

Ahmatova, Anna Andrejevna portréja

Реквием (Orosz)

Нет и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, –

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

  

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

 

В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно никогда в жизни не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):

- А это вы можете описать?

И я сказала:

- Могу.

Тогда что-то вроде улыбки сколзьнуло по тому, что некогда было ее лицом.

 

1 апреля 1957 Ленинград

 

ПОСВЯЩЕНИЕ

 

Перед этим горем гнутся горы,

Не течет великая река,

Но крепки тюремные затворы,

А за ними «каторженые норы»

И смертельная тоска.

Для кого-то веет ветер свежий,

Для кого-то нежится закат –

Мы не знаем, мы повсюду те же,

Слышим лишь ключей постылый скрежет

Да шаги тяжелые солдат.

Подымались, как к обедне ранней,

По столице одичалой шли,

Там встречались, мертвых бездыханней,

Солнце ниже и Нева туманней,

А надежда все поет вдали.

Приговор... И сразу слезы хлынут,

Ото всех уже отделена,

Словно с болью жизнь из сердца вынут,

Словно грубо навзничь опрокинут,

Но идет... Шатается… Одна...

Где теперь небольные подруги

Двух моих осатанелых лет?

Что им чудится в сибирской выюге?

Что мерещится им в лунном круге?

Им я шлю прощальный свой привет.

 

Март 1940

 

ВСТУПЛЕНИЕ

 

Это было, когда улыбался

Толко мертвый, спокойствию рад.

И ненужным привеском болтался

Возле тюрем своих Лениндрад.

И когда, обезумев от муки,

Шли уже осужденных полки,

И короткую песню разлуки

Паровозные пели гудки.

Звезды смерти стояли над нами,

И безвинная корчилась Русь

Под кровавыми сапогами

И под шинами черных марусь.

 

I

 

Уводили тебя на рассвете,

За тобой, как на выносе, шла,

В темной горнице плакали дети,

У божницы свеча оплыла.

На губах твоих холод иконки,

Смертный пот на челе... Не забыть!

Буду я, как стрелецкие женки,

Под кремлескими башнями выть.

 

Осень 1935. Москва

 

II

 

Тихо льется тихий Дон,

Желтый месяц входит в дом.

Входит в шапке набекрень.

Видит желтый месяц тень.

Эта женщина больна,

Эта женщина одна,

Муж в могиле, сын в тюрьме,

Помолитесь обо мне.

 

III

 

Нет, это не я, это кто-то другой страдает.

Я бы так не могла, а то, что случилось,

Пусть черные сукна покроют,

И пусть унесут фонари...

Ночь.

 

IV

 

Показать бы тебе, насмешнице

И любимице всех друзей,

Царскосельской веселой грешнице,

Что случится с жизнью твоей –

Как трехсотая, с передачею,

Под Крестами будешь стоять

И своею слезою горячею

Новогодный лед прожигать.

Там тюремный тополь качается,

И ни звука – а сколько там

Неповинных жизней кончается...

 

V

 

Семнадцать месяцев кричу,

Зову тебя домой,

Кидалась в ноги палачу,

Ты сын и ужас мой.

Все перепуталось навек,

И мне не разобрать

Теперь, кто зверь, кто человек,

И долго ль казни ждать.

И толкьо пыщные цветы,

И звон кадильный, и следы

Куда-то в никуда.

И прямо мне в глаза глядит

И скорой гибелью грозит

Огромная звезда.

 

VI

 

Легкие летят недели,

Что случилось, не пойму.

Как тебе, сынок, в тюрьму

Ночи белые глядели,

Как они опять глядят

Ястребиным жарким оком,

О твоем кресте высоком

И о смерти говорят.

 

1939

 

VII ПРИГОВОР

 

И упало каменное слово

На мою еще живую грудь.

Ничего, ведь я была готова,

Справлюсь с этим как-нибудь.

 

У меня сегодня много дела:

Надо память до конца убить,

Надо, чтоб душа окаменела,

Надо снова научиться жить.

 

А не то... Горячий шелест лета,

Словно праздник за моим окном.

Я давно предчувствовала этот

Светлый день и опустелый дом.

 

Лето 1939.

 

VIII К СМЕРТИ

 

Ты все равно придешь – зачем же не теперь?

Я жду тебя – мне очень трудно.

Я потушила свет и отворила дверь

Тебе, такой простой чудной.

Прими для этого какой угодно вид,

Ворвысь отравленным снарядом

Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит,

Иль отрави тифозным чадом.

Иль сказочкой, придуманной тобой

И всем до тошноты знакомой, –

Чтоб я увидела верх шапки голубой

И бледного от страха управдома.

Мне все равно теперь. Клубится Енисей,

Звезда Полярная сияет.

И синий блеск возлюбленных очей

Последний ужас застилает.

 

19 августа 1939.

 

IX

 

Уже безумие крылом

Души накрыло половину,

И поит огненным вином

И манит в черную долину.

 

И поняла я, что ему

Должна я уступить победу,

Прислушиваясь к своему,

Уже как бы чужому бреду.

 

И не позволит ничего

Оно мне унести с собою

(Как ни упрашивать его

И как ни докучать мольбою):

 

Ни сына страшные глаза –

Окаменелое страданье,

Ни день, когда пришла гроза,

Ни час тюремного свиданья,

 

Ни милую прохладу рук,

Ни лип взволнованные тени,

Ни отдаленный легкий звук –

Слово последних утешений.

 

4 мая 1940.

 

X РАСПЯТИЕ

 

Не рыдай Мене, Мати, во гробе сущу.

 

1

 

Хор ангелов великий час восславил,

И небеса расплавились в огне.

Отцу сказал: «Почто Меня оставил!»

А матери: «О, не рыдай Мене…»

 

2

 

Магдалина билась и рыдала,

Ученик любимый каменел,

А туда, где молча Мать стояла,

Так никто взглянуть и не посмел.

 

ЭПИЛОГ

 

1

 

Узнала я, как опадают лица,

Как из-под век выглядывает страх,

Как клинописи жесткие страницы

Страдание выводит на щеках,

Как локоны нз пепельных и черных

Серебряными делаются вдруг,

Улыбка вянет на губах покорных,

И в сухоньком смешке дрожит испуг.

И я молюсь не о себе одной,

А обо всех, кто там стоял со мною

И в лютый холод, и в июльский зной

Под красною ослепшею стеною.

 

2

 

Опять поминальный приблизился час.

Я вижу, я слышу, я чувствую вас:

И ту, что едва до окна довели,

И ту, что родимой не топчет земли,

И ту, что красивой тряхнув головой,

Сказала: «Сюда прихожу, как домой!».

Хотелось бы всех поименно назвать,

Да отняли список, и негде узнать.

Для них соткала я широкий покров

Из бедных, у них же подслушанных слов.

О них вспоминаю всегда и везде,

О них не забуду и в новой беде,

И если зажмут мой измученный рот,

Которым кричит стомильонный народ,

Пусть так же они поминают меня

В канун моего погребального дня.

А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,

Но толко с условьем – не ставить его

Ни около моря, где я родилась:

Последняя с морем разорвана связь,

Ни в царском саду у заветного пня,

Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов

И где для меня не открыли засов.

Затем, что и в смерти блаженной боюсь

Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлюпала дверь.

И выла старуха, как раненый зверь.

И пусть с неподвижных и бронзовых век,

Как слезы струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,

И тихо идут по Неве корабли.

 

Март 1940 Фонтанный Дом



FeltöltőP. T.
Az idézet forrásahttp://feherilles.blogspot.hu

Rekvijem (Szerb)

Ne, ne ni pod tuđeg neba svodom,

Ne, nije me krilom tuđin krio –

Ja sam i tad bila s mojim rodom,

Svud gde mi je narod, jadom, bio.

 

UMESETO PREGOVORA

 

Za strašnih godina „ježovštine“, provela sam sedamnaest meseci po zatvorskim redovima u Lenjingradu. Jednom prilikom, neko me „otkri“. Žena modrih usana što je stajala ispred mene, koja, razume se, nikada nije čula za moje ime, prenu se iz svima nama onda svojstvene ukočenostii upita me na uvo (tamo su svi govorili šapatom):

– A možete li opisati ovo?

I ja rekoh:

– Mogu.

Tada nešto nalik na osmeh prelete preko ooga što je nekada bilo njezino lice.

 

1. april 1957. godine Lenjingrad

 

POSVETA

 

Ove muke poviju i goru,

Zaustave moćne reke pad,

Okovi su tvrdi na zatvoru,

„Robijaške jame“ bliže moru,

I samrtni jad.

Sveži vetar duva nekom tamo,

Nekog suton mazi sa vidika,

Ali ovde, neprozirnom tamom

Odjekuje škripa brava samo

I bat teški nemilih vojnika.

Ustajemo kao za jutrenje,

Da se divljom prestonicom mine,

Za sretanje k΄o pred oproštenje,

Sunce pada, Neva maglom stenje,

Al΄ još nada tinja iz daljine.

Presuda... I odmah suza more,

Od svih namah tako odsečena,

Kao život, u srži osporen,

Kao grubo ničice oboren,

Ali idem... Klecam... Usamljena...

Gde su sada mučne drugarice

Dvogodišnjih poniženja krajnjih,

Šta im kažu Sibir-vejavice,

A šta mesec iza izmaglice?

Njima šaljem pozdrav oproštajni.

 

Mart, 1940.

 

UVOD

 

To je bilo kad se osmehivo

Samo mrtvac, smirenju svom rad.

Kad kraj svojih se zatvora skrivo,

K΄o privezak, i sam Lenjingrad.

Kad su, lude od muke grdobne,

Promicale kolone još žive,

Rastanaka kad pesme nam kobne

Pevao je cik lokomotive.

Zvezde smrti stajahu nad nama,

Dok nevinoj Rusiji smrt preti

Pod okrvavljenim šunuglama

I gumama „marica“ kletih.

 

1.

 

Odveli te u samo razdanje,

K΄o pratnju sam sve to doživela,

Mrkla soba i dečje plakanje,

Pred ikonom sveća dogorela.

Na usni  ti  studen ikonice.

Znoj mrtvački... pamti me, ne pati! –

K΄o strelaca žene nesrećnice,

Kraj Kremlja ću i ja zakukati.

 

1935.

 

2.

 

Tiho teče tihi Don,

Stiže mesec žut u dom,

Stiže, kalpak nakrivljen,

Spazi žuti mesec sen.

To je žena razboljena,

To je žena osamljena.

Muž u grobu, sin robija,

Molite se, kao i ja.

 

3.

 

Ne, to nisam ja, to neko drugi pati,

Ja tako ne bi mogla, a ono što se zbilo

Nek crno sukno prekrije,

Nek raspu fenjeri s ulice...

Noć.

 

4.

 

Da ti se pokaže, podsmešljivici

I ljubimici ljudi bliskih,

Carskoselskoj vedroj grešnici,

Šta će ti sa životom biti –

Da ćeš tristota sa paketom

Pred Krst-tamnicu ti da stižeš,

Vrelim suzama da ćeš. eto,

Led novogodišnji da sažižeš.

Jablan se zatvorski zaigrava,

A ni glaska – koliko tamo

Pada potpuno nevinih glava...

 

5.

 

Godinu i po, svakog sata,

Zovem te u dom tvoj.

I klečala sam kraj dželata,

Ti si mi sin i užas moj.

Sva se zbrkalo ovog veka,

Zauvek možda, čak se bojim:

Razlučni zver, de, od čoveka,

Presuda tek pred nama stoji.

I samo cveće zaprašeno

I zvek okova, i trag, eno,

Nekud u nikud-bezdan.

I pravo mi u oči leti

I skorom pogibijom preti

Ogromna zvezda.

 

1939.

 

7. PRESUDA

 

I pala je kamena reč gnevna,

Tresnuvši po živom srcu mom,

Ali ništa, ja sam bila spremna

Da preživim i taj strašni grom.

 

Ostalo je mnogo posla meni:

Da ubistvom sećanja – još skrivim,

Duša tereba da se okameni,

Da ponovo nauči da živi –

 

A van svega... Letnja huka laka,

Kao praznik, pod mojim balkonom.

Odavno sam slutila već takav

Dan svetao, s opustelim domom.

 

1939. Leto.

 

8. SMRTI

 

Ti ćeš i tako doći – zašto sada ne bi?

Ja čekam, teško mi je mnogo, stalno.

Pogasila sam svetla, otvorila tebi

Vrata, toliko divnoj, jednostavnoj.

Prometni se u ono kakva želiš doći,

Uleti poput neke otrovne granate,

Il΄ s đuletom, k΄o bandit usred mrkle noći,

Il΄ poput tifusa groznice nepoznate.

Il΄ kao priča koju ispredaš iz glave

Što do banalnosti mi deluje već jasno –

Pa da tu ugledam vrh one šapke glave

I blednog pazikuću, prestravljenog strašno.

Svejedno mi je. Jenisej se vije,

I plavi sjaj s voljenog oka, koji sija,

Samrtni užas skriva.

 

19. avgust 1939.

 

9.

 

Već je bezumlje krilom svojim

Prekrilo duše polovinu,

I vinom ognjenim me poji,

U crnu mami me dolinu.

 

I shvatila sam, ne znam zašto,

Da ću u poraz s njim da uđem,

Osluškujući svoje strašno

Bunilo, kao da je tuđe.

 

Neće dozvoliti da išta

Ponesem sa sobom kada krenem

(Neće se prihvatiti ništa

Što god ja s molbom pomenem):

 

Ni strašni pogled svoga sina –

Ni neme patnje skamenjene,

Ni dan kad stiže ta vetrina,

Ni poste već ustaljene,

 

Ni dragu studen blage ruke,

Ni senku lipa uzbuđenja,

Ni udaljene lake zvuke –

Poslednjih reči utešenja.

 

4. maj 1940.

 

10. RASPEĆE

 

Ne ridaj mene mati vo grobje sušču.

 

1.

 

Hor anđela veliki čas slavi,

I buknuše nebesa strašnim plamom.

On Ocu reče: „Zašto me ostavi!“

A Majci: „O, ne ridaj za mnom...“

 

2.

 

Magdalena grca plačem svojim,

Dragi đak je s tugom kameneo,

A u Majku koja ćutke stoji

Niko nije pogledati smeo.

 

 

EPILOG

 

I

 

Gledala sam kako se  tope lica,

kako pod obrvama viri strah,

kako i stranice klinastog pisma

Urezuje po čelu patnje mah,

Kad preko crne još kovrđe pljusne

Srebrni preliv jada crv,

Kad smešak vene sa pokorne usne,

Kad zatreperi strah kroz osmeh suv.

Ne molim ja u svoje samo ime,

Molim za svakog koji nemo rida

Kroz ljute zime i julske vreline,

Kraj obnevidelog crvenog zida.

 

II

 

Za pomen se opet već primiče čas.

Ja vidim, ja čujem, ja osećam vas:

I onu, što pade na koraka dva,

I tu, što ostavi zemaljski prah.

Onu, što odmahnu u bolu svom,

Pa reče: „Tu dolazim ko u svoj dom.“

Ja bih po imenu svaku od njih,

Al΄ spisak mi uzeše – lakše no stih.

Za njih sad tkam pokrov, da bude što veći,

Sa usana njenih siromašnom reči.

U duši ih imam, ma gde i ma kada,

Pamtiću ih večno, i za nova jada,

Zapuše l΄ mi usta, da s krikom ne hodam

Mog stomilionskog, sad jedinog roda,

Nek spomenu one po dobru tad mene,

Pred umrli dan moj, nek svako prene.

A ako nam zemlju kad, možda, iscele,

I spomenik meni da dignu požele,

Pristanak ću dati na nenadno slavlje,

No samo – da spomen ne bude postavljen

Ni s obale morske, gde se rodih gore:

I poslednja veza prekinu se s morem,

Ni u carskom parku, kraj zavetnog panja,

Gde tužno me leka sen večito sama,

Već tamo, gde stajah u tristotom času,

Kad ostade spušten taj zlokobni zasun,

Jer i kad se nađem pred samrti licem,

Ne smem zaboravit zuj crne „marice“,

Ni kako tad treskaju odvratne dveri

I starice kriče, k΄o ranjene zveri.

I nek mi se veđa od bronze što zvoni

Sneg otopljen kaplje, k΄o suze da ronim,

I zatvorski golub nek guče mi gore,

I brodovi Nevom nek lagano plove.

 

1940. Mart.



FeltöltőP. T.
Az idézet forrásahttp://feherilles.blogspot.hu

minimap